Преамбула

"Отсель грозить мы будем шведу;
Здесь будет город заложен.
Назло надменному соседу;
Природной здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море;
Все флаги в гости будут к нам -
И запируем на просторе".

Александр Пушкин. Медный всадник
(стихотворная повесть)


 

 

 

 

 

 

 

___Санкт-Петербург – город придуманный, то есть единой державной волей сочетанием архитектурных ансамблей образованный, ансамблей, возникающих у основной акватории, прочих рек и каналов и распространяющих свои ордерные красоты далее в городские лабиринты, или ансамблей, строго нанизанных на оси радиальных проспектов, от Адмиралтейства свой разбег совершающих. Это морской город, расположен на совершенно плоской местности, — вместо холмов здесь острова; весь иссечен водными токами, - конечно же, обеспечен парками и садами, где можно укрыться от всех ветров. Набережная Кутузова – самое холодное и продуваемое место Петербурга, и для него она составляет многое, ибо переходя в набережную Дворцовую и далее – Английскую, в пересчете невских мостов, возвышающих по ночам каменные сегменты, дабы обеспечить проход судов, и в иные часы доставляющих граждан на Выборгскую, Петроградку и Васильевский, она является важнейшей коммуникацией после только разве что Невского проспекта. Здесь пролегают маршруты к Зимнему дворцу, где расположен Эрмитаж, и к дворцу Мраморному, залы которого в распоряжении Русского музея; за акваторией Невы грозно дыблится «твердыня власти роковой» со шпилем Петропавловского собора, а из дальней дали Старой деревни с недавнего времени отряжена ему блестящая сопровожатая, обхаживающая его со всех сторон и вечно играющая в том или ином освещении своими кривыми, но с неизменным в ясную погоду остриём в небо – Башня Газпрома. Меж крепостного  штыка и минаретов сквозит Каменноостровский проспект, летит через Неву, сотрясая великолепие Троицкого моста,  на Суворовскую площадь, Марсово поле, Михайловский сад и дворец, основную экспозицию Русского искусства представляющий, и далее через площадь Искусств к Невскому проспекту своё движение продолжающий. Речка Мойка и улица Миллионная, увлекаемые на Дворцовую, или береговой гранит ступеней с волной булыжника со стороны моста Лебяжьей канавки и от Фонтанного Прачечного моста, - моста отображений, преткновений и стояний, часто одиноких, иногда счастливых, - распространяющейся по всему фронту к решетке Летнего сада, среди столетних  дерев которого при любом скоплении народа всегда можно найти место некоторого уединения, но где лучше всего в потемках, когда в черноте бледным силуэтом скульптура, или поздней осенью, когда никого, во время окружных полуночных прогулок на тяжелый камень луны или её обмылок, зависающий над шпилем мрачного замка, - одним словом, эти парадные строи объектов, опутанных нитями всяких маршрутов, этим хаосом дугообразных линий, начертанных беспорядочно петлями перемещений, одна поверх другой, так уж выпало, - эти самые тропы с их строениями и стали ареалом обитания, где растрачивался самый существенный отрезок жизни - отдаленный конкурент в направлении Васильевского острова - художника Вальге Виталия, в живописи и рисунке основное время своё проводящего.
___Здесь, в приневском краю он пребывает в брожении с блокнотом ли, книгой, планшетом в сторону галереи или просто в сад, и здесь создавался основной контент живописных историй. Свободные уроки по обучению изобразительному искусству в глубине дворов  этой набережной свершаются, и течение этих занятий на глубинное личное «я» дерзающих направляет, с последующим уходом в него, в это единственное, тождественное «я», и этого творческого «я» обретением; общее погружение в историю искусства здесь происходит, в его волшебный мир и мучительные хляби, - пищу небесную здесь вкушают.  И к этому, как в прямом, так и в переносном смысле, пункту своих творческих приложений он некое, уже можно сказать, достаточно продолжительное время шёл, добрые туда сопровождали люди, складывались некоторым образом так обстоятельства, вела судьба.

 

Пролог

Не торговал мой дед блинами,
Не ваксил царских сапогов,
Не пел с придворными дьячками,
В князья не прыгал из хохлов,
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин;
Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин.

Александр Пушкин. Моя родословная

 

 

 

 

 

 

 


___Предки по отцу - частично обрусевшие шведы и немцы, владевшие некоторыми угодьями  Псковской губернии, - основоположник одной из ветвей, по бабушкиным ведам,  был Курляндский барон Иоанн-Альфред Карлович фон Гирциус, а общим основателем рода Гирциусов на Российской земле считается его дед - Иоганн Андреев фон Гирциус, он же – Иван Гирциус,  показанный в актах надворным советником польского двора, в 1784 г. по купчей крепости приобретший «вотчины Баньковское и Зеньковское, называемые, в Себежском уезде Псковской губернии состоящие»; была линия и сугубо русская – Опоченские купцы 1-й гильдии Куколькины, основавшие городской общественный банк и воздвигшие монументальное сооружение в романо-готическом духе: нечто напоминающие раннехристианские постройки, некий праобраз римских базилик, - массивный, прямоугольный со скатной кровлей объём с напряжённо выраженным ризалитом, цоколь которого, прорезанный широкой лучковой аркой и плотно  рустованный, во втором ярусе укреплённый спаренными пилястрами на постаментах, в свою очередь поддерживающими расположенные над ними части разорванного антаблемента – привет от Микеланджело Буонаротти, - завершающегося классическим полуфронтоном; стрельчатые окна акцентируют верхний ярус по всему фасаду, пара на ризалите объединена общим стрельчатым же наличником; строительный материал стен – лицевая цепная кладка романского брутально «республиканского» кирпича в процессе дальнейшего «обновления и улучшения» была вульгарно заштукатурена и соответственно нарядно выкрашена, что позволяет теперь этот памятник смело заносить в реестр стихийного постмодерна раннего периода развитой Советики. Сооружение сие во время оно использовалось как склад, в новые времена здесь обосновалась Опоченская детская школа искусств! И вот однажды обе эти заслуженные ветви, Гирциусов и Куколькиных, благополучно пересеклись и в дальнейшем распространили интересы свои на Санкт-Петербург и Москву, куда позже подоспеют и варяги, представленные молодыми людьми, прибывшими от шведских земель в поиске службы, а заодно и невест... Здесь и были рождены его пра- и просто бабушка, Тамара Альфредовна Инсарова, в девичестве Стекениус, в миру, конечно же – Тамара Андреевна, - впрочем, не просто, а любимая бабушка, подарившая два счастливых детских года в Кашире, наставник и верный друг в последующем взрослении и становлении, с кем велась регулярная и доверительная переписка  до последних её дней. Отец родился и провёл свои нежные годы именно в родовом гнезде - в Опочке, в усадьбе о двух этажах с террасами, где ютились в трудные годы молодой республики те или иные персонажи большой когда-то семьи, - кто-то в оны времена «ходил в народ», потому недвижимость эта, - обширная, но из древа и потому в итоге сгоревшая, - не была реквизирована советами местных депутатов и стала словно ковчег при потопе шестой части суши… В шестидесятые годы предпринял «путешествие в обратно», к отеческим гробам, которых не нашёл, - и только несколько писчих страниц с этой поездки, некий рассказ на «пепелище», словно преданье.
___Материнская родня - из кубанских казаков, станичников, при Советской власти обзавёдшихся хозяйством, «середняков», но вскоре бросивших нажитое и бежавших в первые дни коллективизации в город, - бабушка Зоя, кажется, была неграмотной, говорила вместо «кефир» - «кизир», одевалась во всё тёмное и веяло от неё старостью, но женщина она была добрая и смиренная; мать её называла «забитой», сама же за словом в карман не лезла, держала всегда под рукой учебник русского языка и очередной томик классической литературы, ибо за отцом тянулась и на печатной машинке приказы и планы чередой отстукивать приходилось на службе в облисполкоме (о квартире мечтала отдельной). Старшая сестра – тётя Аня, крёстная, самая старшая в обширной семье – на шестнадцать лет старше матери – высокая и энергичная, в мужьях - «дядя Илюша», портной на дому: ткань на столе, расчерченная мелом, утюги, сантиметр, и смирные клиенты, по которым также, в свою очередь, наносились белые росчерки и заметы; любил песню и сам запевал средь гостей под лозой винограда во дворике добротного дома красного кирпича на улице Гончарова в городе Майкоп.
___Великие революции и войны смешали в этом Русском мире всё и вся. Будущие родичи сошлись на Курильских островах, где он нёс военную службу офицером в звании капитана, а она красовалась за прилавком военмага, жизнь личную устраивала заодно. И вот 17 февраля 1956 года в городе Сталинграде, куда на новое место службы после поверженной Германии и возвращённых Курил был переведён отец,  родился карапуз весом в 3600, плотный в «перетяжках» классический образец младенца.

 

Вступление

Мне видится мое селенье,
Мое Захарово; оно
С заборами в реке волнистой,
С мостом и рощею тенистой
Зерцалом вод отражено.

Александр Пушкин. Послание к Юдину

 

 

 

 

 

 

___Первые зрительные образы и первые попытки постижения мира - с карандашом в руке на полу и у стены, - у стены и среди стен кирпичного пятиэтажного дома а-ля итальянское палаццо с элементами советской эмблематики по каменной штукатурке парадных фасадов, военной и ампирной, вот-вот возведенного германскими военнопленными по улице Советская. В этот нежный период естественного отсутствия каких-либо идей, в этом гулком пространстве поступательно обретаемых объемов пятиэтажных высот, обволакивающих, размытых и бесконечно длящихся, по стенам и по страницам книг, направляющих и притягивающих сей первый и нетвердый след, тянулись, оставляемые им, - в утверждении ли своего появления или из чистого удовольствия, - таинственные графитные знамения ладоней ли, того самого карандаша, любого иного предмета, попадавшегося под руку на этих медлительных и пытливых путях. Комнатные побелённые стены и стены лестничной клетки, плотно выкрашенные в человеческий рост зелёной масляной краской, асфальт и мел могучего двора в плену гигантских, расчерченных окнами, кирпичных громад, уходящих в листву просторных дерев – монументальная палитра, материал, постановка и фон первых художественных опытов. Интерпретируя им же содеянные каракули, он повторял и повторял эти кривые без всякой попытки какого-либо сходства, словно блуждая в поиске праобраза, архетипа, идеи абсолютного предмета, попутно графически деформируя предметы относительные, его первые пути сопровождающие. И это желание последовательных разрушений, страсть испещрять и увечить позже, по мере становления, замещалось на восторженный, почти героический, тот самый «пафос компенсации». Но и мир окружающий активно и деятельно возрождался: по дорогам в синем мареве облаков дыма и пыли вереницами гремели тяжелые самосвалы, кипели стройки, пахло свежим кирпичом и карбидом, - тем самым реагентом, с которым мальчики той поры проводили опасного свойства химические эксперименты; в воскресные утра из дворовой пропасти разносилось женское раскатистое: «Молоко!», сопровождаемое лязгом мятых бидонов и кисловатым ароматом у, или мужское заунывное и с хрипотцой: «Точу ножи-ножницы» с представлением загадочного инструмента - рамы с каменными валами, колёсами и педалями, временами изрыгающего свистящий скрежет и снопы искр; вечерами жители собирались с помойными вёдрами в ожидании соответствующей машины, общались среди пахучих и сочных домашних отходов - у кого что; летними знойными днями чёрные резиновые змеи поливочных шлангов нежились в прохладе стен, и пребывало вовеки то благодатное содержимое кирпичных дворовых фасадов: и округлая в техническом халате женщина - дворник, и запах мокрого асфальта, и вкус ржавчины ледяной воды из крана, стоймя торчащего из каменной штукатурки массивного цоколя, и ступени, и отбелённые вазоны, и вязы с пирамидальными тополямии, лавки и лавочки и их палисадники, где свежеразбитые клумбы источали свои благоухания, и где прилежные девочки за столиками разыгрывали утончённые цветочные сценки, в которых многоцветные чашечки петунии послойно надевались на спички, превращаясь в кринолины изящных принцесс и фрейлин, пышный Львиный зев восседал поверх как горжетка, прочие создавались из разнообразных лепестков и тычинок предметы дворцового обихода, - и он, уже вышедший из-под девичьей опеки, стоял в стороне и лишь посматривал, ибо с девчонками водиться в настоящем положении уже было зазорно. И это цветочно организованное поле придворного ритуала и этикета с цветистой атрибутикой и загадочным его действом нестерпимо притягивало, ибо теперь он желал прекрасного и жаждал «реабилитации», потому и творческий импульс новой поры развивался в стремлении не опровержения, но логического освоения надвигающейся вселенной со всеми её открытиями - радостью и горем. И приходила в помощь Игра, различного рода игры - игры, игры и игры: беспорядочная мальчишечья беготня с «На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…» и ударами ладоней о стену: «Застукал!»; штаб в разрушенной мельнице, оставленной как память войны, с провалами в несколько этажей, каменными глыбами зависающими на арматуре, битым кирпичом и трамвайным кольцом вокруг; в дворовой песочнице автомаршруты на игрушечных машинках с подкопами, танковые столкновения в виде кирпичей с башнями из раздобытого где-то строительного цемента; палки, деревянные изделия вообще, имитирующие оружие: «немцы - русские», или хворостина, прут как шпага с эфесом из консервной крышки и алюминиевой проволоки, и атаки, столкновения и бои разных конфигураций; «ножички» - продвижение из своего «дома» к заветному кругу-городу, когда нож с поворотом вонзается в землю и этот шаг отмечается стрелой, не воткнул - теряешь ход, и в финале деление этого круга ножами на секторы дошедшими, и попытки проигрывающего устоять на своей утончающейся «земле»; «тяп-ляп» за домом политпросвещения, где дальше вечный пустырь к Политеху, - на линии стопкой монеты и броски бит с дальнейшим боем орёл-решка; изысканные и девичьи - «Море волнуется…три, фигура.., замри!», или «съедобное-несъедобное» с броском мяча; развеска и покупка куличей из песка за нарисованные дензнаки; «классики», дотянувшие до новейших времён с эпохи эллинизма, где они были привилегией античного воина с копьём и щитом и длиной тридцать стадий, и в XX веке апроприированные девичьими бантами и фартуками, и затем на исходе тысячелетия напрочь стёртые с асфальтов городов всемирной вертуальной путиною, с расчерченным и пронумерованным на десять клеток полем с полукружием «огня» с дальней стороны, где всё сгорало, «хапой», банкой из-под ваксы, набитой песком и перемещаемой по клеткам стопой прыжком на одной ноге; и от них же, от этих девочек, конечно же, с легким эросом игра в «колечко»... игра, игра, игра... Игра вообще! Старая, добрая, детская и не очень теперь в эпоху «постпопарта» она пакуется в концепт, и как реди-мейд, хеппенинг, паблик-арт прёт товаром в ленту, в дело, - и пошло-поехало, - биеннале очередями мечет свои резиденции, обязательно постулируя концепт каких-нибудь ролевых квесторий, аттракциона, и гонится по диагонали сей продукт, пронзая мобильные и деформируемые зоны всех видов активности, где инфообмен, параллельно ли - меж профессиональных, прочих групп, или, например, средь отцов и детей туда и обратно, стимулируемый деконструкцией всякой иерархии, преодолевая «энергии трудностей» гендерных ли, возрастных, расовых, играючи разрешает пределы и стимулирует очередную «новь», - и тогда взявшись за руки плачут от счастья поколения и нации, скачут и целуют стопы, и падают ниц обвиняемые, и тасуются позы и жесты последнего покаяния и новой чистоты; прохладные и жирные потоки и дрейфы «актуальных» смыслов сопровождают эти манифестации вперёд, вверх и вбок - особенно вбок, и шоумен-ньюсмейкер распределяет средь струй минные поля имманентных загадок с ловушками, и фейерверк интерпретаций раскрывает радужный веер всяческих свобод и устремляющихся лифтов… Но если одна игра сменяет другую, то и мода жива своей переменой: модерн перетекает в модернизм, а постмодерн поглощается очередной «современностью» - контемпорари. Всё проходит, и то, и это… Однако существуют в этом подлунном мире, где ничто не вечно, некая энергетическая область, что преодолевает смены стилей и эпох, побеждает всё и вся, ибо продлевается и сопровождает повсюду. Непреходящие знаки и символы. Игры королей и разбойников. И да пребудет вовеки эта, данная глубинами Восточного океана, физическая необходимость шахмат и карт в сознании полноценно живущего! «Кинг» раздавался на каком-нибудь этаже строительного объекта или в подвале, куда, как правило, прятался Красный уголок (подобрали ключи в этот советский аналог неформального клуба, где в довесок - домино с бильярдом), и далее сменялся преферансом на детсадовской площадке у кирпичной стены пивзавода (за бутылку дешёвого портвейна - ведро через стену); и со своей табелью о рангах, овеществлённые в пространстве фигурой, наряду с нарисованными тузами, валетами, дамами на расчерченную в клетку плоскость торжественно и строгими рядами ступали другие короли с королевами в окружении воинственной свиты и рядовых, - магическая игра в шахматы погружала в зримое и неизъяснимое пространство своих ходов и захватывало - то в каких-то «кружках», или на дому у дошкольного друга, но прежде всего с отцом, - случалось, брали доску и на прогулки, и по маршруту на лавочках восседали седые джентльмены с прокуренными мундштуками и орденскими планками на бывалых пиджаках, степенно двигали фигуры старинных форм по потемневшим от времени полям, и поля эти, чаще электронного вида, теперь почти ежедневное хобби. Белый, чёрный и красный - радикальный цветовой состав. Но прежде этого половодья с брызгами по ходу времени, до всякого рода единоборств и групповых ристалищ, всех пик и треф, коней и королев, шашек, «Чапаева» и нард, клюшек и шайб, снежков, камней и затрещин, снежных крепостей и городов из песка, плотин и запруд, тайников и штабов, чердаков, крыш и подвалов, секретов из пуговиц под стекляшкой и телефонной связи через нити и спичечные коробки, спичек, спичечных этикеток и марок, лапты, чижа, всяких мячей и ракеток, рогаток, арбалетов, резины и шпонок, оранжевых, резиновых сосок, натягиваемых на тот самый водопроводный кран в стене, переходов через холодные буруны на тот берег, беготни вдоль рек, на болото, ловли лягушек и змей, червей в банке поутру, удочек и поплавков, и даже до металического конструктора, самосвала, кубиков и божьих коровок с их детками, почти сопровождая карандашные спирали на стенах, явились, словно сошедшие с неведомых икон, божественные оловянные солдатики, в касках и зелёной форме в чёрные сапоги, - и знаменосец, и трубач, и пулеметчики, и мотоциклисты и даже зелёная плоская пушка. Стойкий оловянный солдатик с его верностью и печалью и вся эта таинственная ночная жизнь, оставляющая дню свои шрамы и отметины, были здесь и сейчас… Игра в солдатики, отметившая сладкой печатью первые дни творения и оставшаяся навсегда там, в том далёком детстве, эта великолепная игра, когда одна за другой колонны в блестящем порядке свершали свои боевые манёвры, – переходили в наступление, обходили, отступали, - несла его по своим легким волнам этого свежего времени, и графитные кольца по стенам отсчитывали золото неизъяснимого, манящим эхом обещая в бесконечной дали отзвук той самой небывалой гармонии... И этот игровой опыт непринуждённого и открытого существования в стороне каких-либо определений и представляемых ими «идентичностей», трепетал сам по себе, пылал и парил в зените отсчёта божественных «суверенных моментов». Толком не понимая кто он, совершая лишь первые робкие поползновения в осознании своего пола, расы, места, - последнее, впрочем, прояснялось в первую очередь и с наибольшей ясностью: мы живём в самой большой и счастливой стране, - он, тем не менее, преодолевал и продлевал то необыкновенное и неосознанное состояние непрерывного высвобождения к подлинному бытию, - бытию, которым одаривали его строго отсчитываемые мгновенья, тому самому бытию, что сочилось и иссякало в его пухлых и деятельных кулачках. И все те состояния, мгновения и нити, грёзы и смутные переживания, траченные временем картины, почти вытертые из памяти чувствования, проецируются неким отблеском в теперь, в наступающий день всякой постсовременности и, пронзая громады парадигм и стандартов, петляя лабиринтами технократии и «посткультурья», всплывают вдруг как некий пустой и неопределённый всплеск, пробуждающий в нём или в любом, кто вдруг сталкивается с этим сухим остатком своего утраченного «я», особое движение, попытка продлить которое или воскресить – обречена, ибо оно, движение это в то же самое мгновение ускользает, - и лишь разочарование как послевкусие в награду... и последуюшая пустота... Но почему-то по прошествии времени, спустя многие годы, земную жизнь пройдя до половины, и значительно далее того, он вдруг по какому-либо случаю, - забытому и вдруг явившемуся случайно звуку или видению, - на мгновение погружаясь в тот слишком давно пережитый и, казалось бы, пропавший навсегда опыт, пытаясь выговорить его, дабы вновь обрести это скольжение по ту сторону, он снова и снова обращался в то погасшее время, в тот утраченный рай к себе такому далекому, почти не существовавшему, коленопреклоненному  и безмолвному перед рядами строгих фигурок, марширующих в его смутном воображении, или тому, кто старался в палитре бесконечно длящейся стены…

 

 

1

 


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

 

 

 

gg

 

 

Поэма Истории Искусств

(отчасти панегирик, отчасти диатриба, поэма в прозе)

1

All the world's a stage,
And all the men and women merely players:
They have their exits and their entrances;
And one man in his time plays many parts,
His acts being seven ages.

William Shakespeare: As you Like It

 

Мир - сцена,
Где гендеры всех видов - лишь актёры:
У каждого творца свой вход и выход;
И каждый разные играет роли
В семь действий и картин.

Вильям Шекспир. Как вам это понравится
(комедия)